Стратегия и Управление.ru
Dec 10

Стратегия и управление

Маркетинг и реклама

Экономика и финансы



Проявление оппозиции «свое-чужое» в романе М. А. Осоргина «Сивцев вражек»

Действие романа происходит на фоне судьбо­носных для России и ее жителей исторических событий начала 20 века: Первой мировой войны, Октябрьской революции и гражданской войны. Он повествует о крутом переломе в характере и условиях органичной социальной жизни, поэто­му преобладающим в нем оказывается специ­фический хронотоп исторического катаклизма.

Время в его рамках может быть рассмотрено с нескольких точек зрения, в зависимости от этого приобретая новые (часто довольно противоречи­вые) черты. По сравнению со временем Европы (временем развития культурной и научной мыс­ли) оно стоит на месте, превращаясь в его про­шлое; по сравнению со своим собственным, до­военным, ходом оно формально течет в том же направлении (от прошлого к пугающему будуще­му), не неся, однако эволюционных изменений.

По своему внутреннему свойству оно становится тягучим: в рамках человеческих жизней даже не­деля из сравнительно небольшого промежутка времени превращается в очень длительный срок. То есть оно одновременно оказывается и бешено несущимся, и еле двигающимся вперед (пере­мены в окружающей людей обстановке, смена авторитетов и кумиров не вносят перемен в их личное неблагополучное существование). Эти противоречивые свойства как бы уравновеши­вают, гасят друг друга, приводя к тому, что люди вообще перестают чувствовать направленность времени. Они больше не чувствуют движения в будущее, живя лишь настоящим. Прошлое, даже относительно недавнее, как категория, если не совсем стирается из их сознания (что связано еще и с деструкцией старого пространства), то, по крайней мере, приобретает черты эпическо­го, неимоверно далекого, но от этого еще более идеализируемого. Для пространственной его со­ставляющей характерно сокращение. Вся про­тяженность пространства становится ненужной, невостребованной людьми, вынужденными со­кращать пространство своей жизни.

Постепенно пространство делается тесным, концентриру­ет в себе слишком много предметов и людей и, пытаясь вместить и совместить их, становится неестественным и страшным: «В камере Особого Отдела, рассчитанной на одного, помещалось ше­стеро, и койка соприкасалась с койкой». Из широкого пространства свободы оно превра­щается в узкое, стесненное пространство неволи и ужаса, где не хватает места как живым, так и мертвым: «…Астафьев насчитал в общем до со­рока трупов. После каждой партии приказыва­ли позабросать землей, а остаток места сэконо­мить».

Мертвеет все пространство и все его составляющие. Время и пространство креп­ко захватывают человека, практически не дают ему перемещаться: путь, ранее занимавший не более суток, теперь может растягиваться на не­делю. Люди оказываются вынужденными боль­шую часть времени сидеть в своих домах. Любые передвижения в пространстве мира, превратив­шегося в хаос, несут смерть. Затем эта тенден­ция к сокращению пространства человеческой жизни превращается в романе в тенденцию к его деструкции, опустошению. Между человеком и пространством также намечается новая систе­ма взаимоотношений: пространство зажимает человека, не дает ему места для нормального существования, лишает простора; он разрушает его, подчиняя своим целям, приспосабливая к ре­шению новых, преимущественно бытовых, про­блем. Так проявляется противопоставление двух пространств: микропространства частной жизни человека и макропространства окружающего его мира, мира государства с новым общественно- политическим устройством. Они оказываются противоположными по характеру своей дина­мики. Расширяющееся, экспансивное, меняющее свои границы макропространство превращает микропространство в статичное, неоткрытое.

Таким образом появляется оппозиция «дом — остальной мир»: человек настолько привыкает жить в своем маленьком, ограниченном простран­стве, что остальной мир кажется ему огромным, неуютным и пугающим — чужим. Это особенно чувствует Танюша, идущая в Кремль и чувствую­щая себя маленькой и лишней в большом мире. Ей хочется как можно скорее вернуться домой, где ждут родные, «свои». Однако эти «свои» в романе определяются не по признаку кровного родства: завсегдатаи особнячка не связаны род­ственными узами. Они определяются по принад­лежности к пространству культуры. Его трудно выделить в романе непосредственно, однако мы знаем, что его способность к функционированию непременно связана с вещностью и чаще всего сосредоточено в мире людей в определенных точках: в зданиях музеев, галерей и т. д. В романе оно реализуется через образ дома. Многие иссле­дователи нередко сравнивают культуру с домом. Она воспринимается и описывается как жилое, обладающее своим фундаментом, здание. А так как тут же возникает связь с семьей человека, то безликое здание само собой превращается в дом. Ведь место, которое обживает семья и в котором она существует именно так и называется.

Главное в доме то, что он как бы впитывает и сосредота­чивает духовные ценности своих жильцов. Дом на Сивцевом Вражке, будучи лишь маленькой точкой в пространстве Вселенной, одновременно оказывается еще и символом той части культур­ного пространства, которую «обжили» для себя профессор и члены его семьи. Причем не одной только той части, а всей культуры. Ведь даже ма­ленький кусочек несет, скрывает в себе целое. Передавая свои «сакральные» знания о природе и ее законах потомкам, уча их жить с оглядкой на вечные общечеловеческие ценности, профессор открывает, размыкает освоенную им часть куль­турного пространства для других, тем самым расширяя ее. Через нее и другие люди находят путь в основное пространство культуры со всем его многообразием. Поэтому «своими» оказыва­ются все те, кто приобщен к культуре. Однако для этих героев разделение на «своих — чужих» не аб­солютно. Они, в особенности, Танюша и ее дедуш­ка, не настроены агрессивно и по отношению к представителям пролетариата: считают хороши­ми и тихими людьми рабочих, которых заселили в некоторые комнаты их особнячка, Танюша на складе радостно играет на рояле для пролетари­ев, которые удивлено слушают ее на морозе (для Астафьева, например, они безоговорочно «чу­жие», он не уважает их, ерничает и смеется над их глупостью).

По-другому воспринимает мир Андрей Колчагин. В случае с ним эта оппозиция реали­зуется в варианте «Я — не Я», он озабочен лишь своим благополучием, остальные для него не имеют значения (неслучайно, когда становится «начальником», он ворует еду для себя из кладо­вой, обделяя своих же «товарищей»). Более того, для него, как и для большинства «золотопогон­ников», разделение на «своих — чужих» абсолют­но. Лишь поначалу он не знает, как относится к своим бывшим «хозяевам», затем только в благо­дарность за хорошее обращение помогает им. Он точно знает, кто его настоящие враги. Что инте­ресно, Колчагин определяет их не по националь­ному признаку, а по положению в социальной иерархии: он понимает, что с немецким Гансом ему нечего было делить, другое дело уничтожить жестокого ротного, который нередко бивал его и таких же, как он, простых солдат.

Совершенно выпадает из этой оппозиции все­го один герой — Стольников. Став Обрубком, он теряет надобность во времени и пространстве. Мир для него сначала принимает облик женщи­ны, которую он не может ни обнять, ни прила­скать, а затем (непосредственно перед смертью) сужается до размеров пачки сигарет «Ира», бро­шенной на асфальте. Для него возможно только «кризисное время» и нет места для биографиче­ской жизни с ее традиционными стадиями. Герой Обрубок несет теперь в сюжете особенные функ­ции: он получает способность объединять людей, даже считающих себя врагами. Красноармейцы, пришедшие арестовать, вместо этого, становясь фронтом, козыряют ему, отдают честь. Для них он перестает быть офицером из вражеского ста­на, пробуждает осознание всеобщей близости людей. Однако он оказывается равно и «своим», и «чужим» для всех (ведь неслучайно даже Танюше, испытывающей к нему подлинную жалость, он кажется сумасшедшим). Мир не понимает его, поэтому выталкивает из своих пределов.

Очень важными образами для дальнейшего углубления описываемой оппозиции оказывают­ся образ окна и образ ребенка. Окно является как бы пограничной зоной между «своим» простран­ством дома и «чужим» пространством осталь­ного мира (в «Сивцеве Вражке» оно несет также функцию обозначения будущего у героев). В ро­мане М. А. Осоргина этот образ также подчерки­вает относительность оппозиции «свой — чужой» для героев- жителей особнячка. Светящееся окно оказывается признаком жизни темное — омертве­ния. Танюша из «Сивцева Вражка» не закрывает окно никогда и смело смотрит в будущее, при­нимая его любым. Орнитолог, Танюша, Вася и др. принимают эту эпоху, расценивая ее как переход­ную, временную, поэтому плотно не отгоражива­ются от нее, в целом лояльны по отношению ко всему происходящему. То есть образ окна под­черкивает, что проявление признака «чуждости» у этих осоргинских героев неоднозначно. Эта же неоднозначность показана в «Сивцеве Вражке» и с помощью образа ребенка. С одной стороны, он может подчеркивать, обострять оппозицию герой-мир («своё» личное пространство — «чу­жое» государственное пространство): при этом может возникать не только по отношению к конкретным героям, а ко всем людям в мире. Вспомним рассуждение Танюши о том, что все «испуганные дети, и я, и вы, и дедушка, и рабо­чие, и товарищ Брауде,— все. Все говорим и дума­ем о странных мелочах — о селедке, о революции, о международном положении,- а важно совсем не это».

Так подчеркивается далёкость человека как такового от истинного смысла бы­тия. Как ребенок, он испуган существующим по­ложением жизни, поэтому не может понять, что важно, а что нет, утрачивает масштабность взгля­да на свое существование, сосредоточившись на бытовых мелочах, перестает видеть и искать смысл происходящего, извлекать из него уроки. Кроме того, появление рассматриваемого нами образа знаменует собой растерянность, испуг ге­роев перед масштабом какого-либо (чаще всего, трагического) явления, коснувшегося их жизни и судьбы. В первый момент после смерти Аглаи Дмитриевны в детей превращаются орнитолог и Танюша. Перед постелью бабушки остаются «два ребенка, совсем молодой и совсем старый», оди­наково беспомощные, обиженные и беззащит­ные. С другой стороны, он может эту оппозицию сводить до минимума и даже снимать. Ведь герои сравниваются с детьми еще в одном случае: когда они очень счастливы и забывают обо всех своих горестях и печалях. Они открываются перед ми­ром, обнажают свою душу перед ним, забывая о времени и возрасте. Веселятся и забавляются, как дети, бегая наперегонки, сплетая друг для друга венки из цветов, Танюша и Вася во время прогулки в лесу. Радуется каждому слову и хохо­чет, как малый ребенок, старик профессор, ког­да слушает, как Вася читает ему редкое издание книги «Описание курицы, имеющей в профиле фигуру человека». Время в этих случаях как бы утрачивает свою власть над героями, позволяя им вновь окунуться в стихию детства, беззабот­ного и радужного. Окунаясь в нее, не стесняясь своего «младенчества» перед Вселенной, они, ча­сто сами того не осознавая, приближаются к на­стоящему смыслу бытия.

Кроме того, оппозиция «своё — чужое» помо­гает дать аксиологическую характеристику опи­сываемым в романе объектам. С ее помощью, например, проявляется оценочное отношение к временным пластам в романе. Родное героям, «уютное» прошлое воспринимается как поло­жительное, скверное, «чуждое» стабильности настоящее как «отрицательное». Это выражает­ся в практически повсеместном употреблении временных наречий, напрямую отсылающих чи­тателя либо к прошлому («прежде», «раньше» и т. п.), либо к настоящему («сейчас», «теперь» и т. п.), но посредством сравнения его с прошлым: «… в ее годы можно бы и легкомысленнее быть, но только, конечно, не в такое время; сейчас без­заботных нет»; «Не было, конечно, и речи о том, чтобы привозить, как прежде бывало, с подмосковных огородов полную телегу овощей. Сейчас торговать приходилось больше втихо- молку…».. В негативном свете прошлое и настоящее на протяжении сюжета сопостав­ляются лишь однажды: при описании и оценке войны как антигуманного и противоестествен­ного для мира явления. Война не может быть «своей» для любого здравомыслящего человека. Положительный образ будущего дается в романе через появление этой категории в настоящем: в «чуждом» и негативном появляются черты ста­билизации.

Важным для понимания смысла романа ока­зывается и другое проявление этой оппозиции: «мир человека — мир природы». То, что при­родный мир оказывается «чужим» представите­лям рода человеческого, доказывают несколь­ко моментов. Во-первых, профессор-орнитолог признает, что законы природы человек знает плохо, и советует как можно больше сил и време­ни уделять их изучению. То есть и для него этот мир «чужой», ведь «свой» не требует изучения, он и без того понятен и близок. Во-вторых, мы встречаем множество авторских рассуждений и отступлений об отделении человека от природы и негативных последствиях этого. Именно эта взаимная чуждость, с авторской точки зрения, способствует появлению трагических событий и катаклизмов в истории человечества.

На уровне автора-повествователя рассматри­ваемая нами оппозиция также проявляет себя, даже в еще более широких масштабах. В романе, по нашему мнению, может быть выделено не­сколько пространственных и, соответственно, временных плоскостей, вбирающих одна другую: плоскость вечности, или Вселенская, плоскость природы, плоскость исторического прошлого, и наконец, плоскость становящегося настояще­го, социальная. Автор-повествователь спокойно передвигается по ним. В зависимости от место­положения меняются и его оценки. Посещая со­циальную плоскость, он может заглядывать в сознания своих героев, с помощью несобственно- прямой речи вплетать их голоса и оценки в свою речь. Поэтому все оценки, дающиеся в этой пло­скости, сплошь субъективны, принадлежат ге­роям.

Свою собственную оценку происходящим в сюжете событиям автор-повествователь начи­нает проявлять, когда перемещается в другие, более отдаленные от их зарождения и развития, плоскости. При этом позиция автора характери­зуется хронотопической дистанцированностью от описываемого. Авторская оценка формирует­ся и выявляется именно благодаря этому: насто­ящее осознание и более или менее определенное, обоснованное отношение приходит лишь по про­шествии времени, после некоторого целостного анализа событий. Как автор оценивает собы­тия, мы понимаем из его лирических отступле­ний. В них и проявляется наиболее важное для автора-повествователя разделение на «своих» и «чужих»: принципиально «чужими» ему оказы­ваются чиновники и историки, о них он пишет с негодованием и презрением: «в себе самом зам­кнутый чиновник разобрал…шифрованное пись­мо», «чиновная ложь и мерзость на послед­нем этапе превращалась в красоту храбрости и чистую слезу»; «возможно, что военные историки уже установили или могут установить, по чьей команде и чьим легким движением паль­цев взвился и разорвался в небе первый снаряд мировой войны…Какое бесценное поле для из­ысканий!» В «Свидетеле истории» М. А. Осоргина историк прямо называется «забывчивым, злост­ным банкротом». Таким образом, главный при­знак «чужих» — лживость и малодушие, а деятель­ность — тщетные попытки сотворить (чиновники и политики) или понять (историки) историю. «Свои» же отличаются осознанием отсутствия прогресса в истории, приобщением к природе, жизнью в ладу с ней. Наиболее ярко оппозиция «свое — чужое» проявляется при нахождении автора-повествователя в пространственно- временной плоскости вселенской вечности и плоскости природы, тесно связанной с ней.

Именно на нахождении во вмещающей в себя со­циальный мир хронотопической плоскости при­роды основан прием остранения, используемый автором- повествователем для характеристики и оценки действий людей. Чаще всего он возни­кает при описании войны: вспомним страшно и нудно гудевшую, плевавшуюся белыми и желты­ми клубочками «птицу небывалой величины» (самолет) и странную, неуклюжую рыбу (подлод­ку), потопившую корабль. В плоскости вечности сознание повествователя как раз отличается от­сутствием суетности и мелкого пристрастия. Это плоскость существования неизменного, вечного космоса, в котором царят спокойствие и равно­душие ко всему человеческому (изменяемому и скоротечному) и поэтому исчезают, нивелиру­ются все земные проблемы. То есть именно эти две плоскости (а в максимальной степени толь­ко плоскость вечности) по настоящему «свои» для автора-повествователя, они содержат ин­формацию об истинном устройстве мироздания и смысле существования всего живого. Мир же человеческий со своей «придуманной» историей становится «чужим» ему, отсюда и остранение, ведь именно «чужое» кажется странным, непо­нятным, абсурдным.

Верным, по отношению к нашему роману ока­зывается и утверждение исследователей рассма­триваемой нами оппозиции о том, что «"свой" мир человек воспринимает как центр мира» [2,° C.97]. Хронотопические плоскости, условно выделенные нами в романе, четко отграничены одна от другой. Конечно, есть случаи преодоле­ния некоторых из этих границ, однако большей частью, грани эти не просто остаются, а опреде­ляют взаимоотношения всех вышеозначенных плоскостей, мешают людям достичь единения с мировой гармонией. Люди считают центром ми­роздания социальный мир, в котором живут, по­этому не считаются больше ни с чем, тем самым нарушая естественный ритм жизни Вселенной.

Таким образом, оппозиция «свое — чужое» име­ет огромное значение для понимания романа М. А. Осоргина «Сивцев Вражек», проявляясь по- разному на уровне героев и автора- повествова­теля. Для героев она пространственно реализу­ется в оппозиции «дом — остальной мир» и «мир человека — мир природы». На личном уровне «представители культурной среды — остальные» (орнитолог, его семья и гости его особнячка) и «Я — не Я» (Колчагин). Причем для первых она не является абсолютной, для второго оказывается таковой в крайней степени. Для автора- пове­ствователя «своим» оказывается мир вечности, «чужим» — мир надуманной человеческой исто­рии.

 
Опубликовать в Twitter Написать в Facebook Поделиться ВКонтакте В Google Buzz Записать себе в LiveJournal Показать В Моем Мире В дневник на LI.RU Поделиться ссылкой на Я.ру